|
|
|
|
|
|
|
|
| |
|
|
|
|
|
|
|
Мы, когда были во Флориде в последний раз, узнали, что старший внук слегка начал интересоваться у мамы русскими словами (не зная букв). Но дочка сама иногда испытывает затруднения с современными русскими словами, которые появились уже после нашего отъезда.
Кое-что забыла из старого, например «раковина» на кухне. Её смущало, что слово похоже на ракушку.
Мне кажется, в Одессе мы кухонную раковину называли мойкой или посудомойкой, а раковина была в ванной комнате. Но я уже сам не уверен. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151190 |
|
|
|
|
| Наверное, раковина это составная часть (деталь), как посудомойки, так и умывальника. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151191 |
|
|
|
|
| Kazus: в Одессе мы кухонную раковину называли мойкой |
Я только в сильно взрослом возрасте понял, что во фразе "прямо в мойку, прямо в мойку с головою окунут", слово мойка пишется с большой буквы. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151192 |
|
|
|
|
| Ленинградские тонкости. Мне кто-то объяснил это, но не помню уже в каком возрасте. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151193 |
|
|
|
|
| Из смешных дочкиных слов сейчас вспомнилось (хотя смеяться было грех). Тесть мой скоропостижно скончался от инсульта (кровоизлияние в мозг) когда дочке было 3 года. Она всем рассказывала, что у дедушки сосульт. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151194 |
|
|
|
|
jenya:
Но то, что со внучкой говорят на русском, это мы вытянули счастливый билет. |
Действительно |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151195 |
|
|
|
|
| Но то, что со внучкой говорят на русском, это мы вытянули счастливый билет. |
"Со внучкой" на русском не говорят, правильно - "с внучкой". Две согласные. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151211 |
|
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151263 |
|
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151307 |
|
|
|
|
Я вчера совершенно случайно попал на концерт памяти квебекской актрисы и телеведущей Ким Ярошевской, умершей полтора года назад в возрасте 101 года.
Несколько десятков лет, начиная с 50-х, она вела на телевидении детские передачи, наиболее известная - Фанфрелюш, в которой она рассказывала сказки, которые затем разыгрывали актёры. Судя по тому, как аудитория живо реагировала на слова ведущих, большая часть аудитории на этих сказках выросла. Типа такая тётя Валя с тётей Таней, только более интерактивная.
Я знал имя-фамилию, но глубоко не копал - мало ли здесь людей со сложной судьбой. Однако после первых слов ведущего я заподозрил, что Ким - это от Коммунистического Интернационала Молодёжи, что впоследствии и подтвердилось.
Её родители были евреями-революционерами (мать - анархистка, отец - троцкист), которых выгнали из США. Они поселились в СССР, и у них в 1923 году родилась девочка. Родители воспитывали девочку в спартанских традициях, из-за чего куклы её не досталось, и ей приходилось пеленать игрушечное ружьё. Когда ей было 5 лет, её мать, разочаровавшаяся в революции, подарила дочери куклу и покончила жизнь самоубийством. Отец к тому времени сидел как троцкист, и ребёнок попал в детский дом. Через два года её оттуда забрала бабушка, сообщившая о смерти отца ("утонул в море"). С бабушкой она провела 3 счастливых года в московской коммуналке. Еды не всегда хватало, но бабушка водила её на концерты и в театр, оттуда осталась любовь к русской культуре, сказкам, музыке и мечта стать балериной (которой она так и не стала, может и к лучшему).
Однако у бабушки обнаружили рак (о чём Ким тогда не знала), других близких родственников в СССР у неё не было и бабушка уговорила американскую часть семьи выписать девочку через океан. В Америку её не пустили, так что она доехала только до Монреаля, где жила её тётка.
Вечер собственно был музыкальный; играли музыку, которая ассоциировалась с нею или с её передачами - Дебюсси и Мусоргский, которые были на пластинках у её бабушки, Рамо, из которого была взята заставка Фанфрелюш и другие произведения из музыкального ряда её передач, Чайковский и Рахманинов в тему, вариации Бетховена на тему Моцарта и несколько песен Шуберта.
Говорят, последнее её появление на публике было в 2013 году, когда музыканты ОСМ играли струнные квартеты Бородина и Чайковского, а она читала отрывки из сказок Пушкина. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151319 |
|
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151321 |
|
|
|
|
А в воскресенье я ходил на Шуберта, давали два квартета - №3 и №8. В первом движении третьего квартета явно были заходы на фугу.
Впрочем, этот квартет написан в 16 лет, может это ошибки молодости, и вообще не знаю, следует ли это считать прямым влиянием Баха, или это просто было цитированием стандартной, хотя и вышедшей из моды формы.
В ролике про русских музыкологов я не понял основные тезисы спорящих, но судя по всему этот вопрос их сильно волновал. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151323 |
|
|
|
|
В споре музыкологов неизменно что-то рождается. Вот, например, мнение четвертого:
Женщина рассуждает примерно так: у Шуберта нет развитой фуги в баховском смысле; его обучение шло через итальянскую контрапунктическую традицию — Кальдару, Лотти и т. п.; поэтому его полифоническое письмо нельзя считать свидетельством серьёзного усвоения Баха. А у Бетховена влияние Баха, по её мнению, непосредственно слышно в технике.
Двое остальных возражают ей по существу: хорошая полифония совершенно не обязана быть баховской фугой. Шуберт мог великолепно работать с несколькими голосами, даже если его техника происходила из другой традиции. И знание Баха само по себе ничего не решает: можно знать Баха и писать совершенно иначе. Поэтому их реальный спор примерно такой: можно ли оценивать полифоническое мастерство Шуберта через то, насколько его письмо соответствует баховской фуге.
|
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151324 |
|
|
|
|
Без полифонии трудно вообще квартеты писать, и совершенно невозможно их слушать.
Кажется, все вышеупомянутые музыкологи согласны с тем, что
а) полифония есть
б) она не баховская
Вроде бы из этих пунктов однозначно следует, что полифоническое мастерство Шуберта можно оценивать через то, насколько его письмо соответствует баховской фуге, потому что все четверо занимаются именно этим.
Если вопрос только в том, усваивал ли Шуберт Баха, прежде чем писать не как Бах, а как Шуберт, то тут я скорее согласен с первым оратором. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151328 |
|
|
|
|
| Для меня сам звук квартета наслаждение(был), так что вполне можно :-) |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151329 |
|
|
|
|
А сейчас почему нет?
PS "сам звук квартета" без контрапункта описан здесь |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151330 |
|
|
|
|
| jenya: (в рамках компромисса - Ю.А. соглашается ходить со мной на концерты, я с ней - в археологию) |
Напомнило, как Том Сойер красил забор.
В археологии между прочим попадаются вот такие женщины возраста 3.5к лет.
Ван Донген нервно курит в сторонке. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151334 |
|
|
|
|
Танцует-пляшет зонтик за плечом.
Каблук подбит подковкой звонкой.
И тучи реют над Волхонкой.
Но марсианке нипочём. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151335 |
|
|
|
|
| Roger: А сейчас почему нет? |
Видимо, возрастное падение слуха. А может плохая акустика местных залов - но в те несколько раз что я слушал здесь квартеты, физического наслаждения не было.
Физически это видимо моё восприятие близких, но различных звучаний скрипки и альта одновременно. Такое же наслаждение чувствую скажем при слушании женских дуэтов - скажем сестёр Лисициан, хоров. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151336 |
|
|
|
|
Из интервью с художником/режиссёром мультипликатором Леонидом Шварцманом:
А вы наделяли своих героев чертами знакомых?
Обязательно. И людей, и животных. Потому и Слоненок в очках - это третьеклассник, который старательно выполняет все задания. Когда я рисую, пробую разные варианты и успокаиваюсь только тогда, когда эти наброски начинают мне кого-то напоминать. Без этого будет пусто, безлико.
В "Варежке" лично для меня потрясением стал образ мамы. На экране возникла заостренная фигура с сигаретой, с непослушной копной черных волос, в модных очках. В советской мультипликации мамы были далеко не такими.
А на этом и строился весь сценарий, интрига фильма. Мама не понимает и не видит свою дочку, она живет в своем мире. И ее я тоже рисовал по одной очень близкой знакомой - первой жене моего друга Левы Мильчина. Я почувствовал, что это она и внешне, и по характеру. |
близкая знакомая
автор сценария |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151339 |
|
|
|
|
Полетика и Мильчин
Свадьбу играли?
Нет. Это был 46-й год, сразу после войны. Наесться бы. Гости у нас бывали каждое воскресение. Лева сразу после института получил работу с хорошей зарплатой, а его товарищи, не менее талантливые, долгое время оставались без средств к существованию. Михаил Швейцер, например, ходил к нам по десятке занимать. И мы каждое воскресенье устраивали «подкормеж». И веселились – остряки все были!
Почему же вы расстались?
По моей глупости. Я видела, что не могу писать, как он. И, в конце концов, мне показалось, что я не могу работать рядом с ним. Кроме того, меня огорчало, что я не могла за ним ухаживать. Лева был болен, для него требовалась специальная диета, а я вообще готовить не умею и никогда не умела. И его новая жена, действительно, заботилась, хорошо готовила и даже кепочки для него шила – ему нельзя было под солнцем находиться. Но друзей к нему больше не допускала. Никого, кроме Швейцера. |
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151342 |
|
|
|
|
| – В маме можно узнать замечательного художника "Союзмультфильма" Тамару Полетику. Она была рассеянной женщиной, всегда с книжкой, всегда внутри себя, но при этом нежной, интеллигентной. |
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151343 |
|
|
|
|
Lot Essay
The present canvas was painted in 1892 at Mézy, a small village in the valley of the Seine to the northwest of Paris. Morisot, her husband Eugène Manet, and their daughter Julie had spent the previous two summers in a spacious rented house at Mézy, the Maison Blotière, and in the fall of 1891 had purchased a home of their own there, the seventeenth-century Château du Mesnil. Eugène's health was failing by this time, and Morisot had become concerned that she and her husband were growing old prematurely; watching her daughter and nieces learn to draw and paint, she was nostalgic for her youth. In a letter to the poet Stéphane Mallarmé dated July 1891, she wrote, "Eugène told you, did he not, that we were negotiating to buy a château; we are carried away by the desire to be in a beautiful setting before we die" (quoted in D. Rouart, ed., Berthe Morisot, The Correspondence, London, 1987, p. 182). During the same summer, she wrote to her sister Edma, "I am constantly aware of the fact that life is moving on and that it is high time to reveal what is in one's heart. I very often think about our life of old, about all of us. I am at Mézy; it is raining almost incessantly; the place is too pretty to be spoiled" (quoted in ibid., p. 184). Eugène Manet died in April 1892, and the grieving Morisot retired to the Château du Mesnil to finish preparing for her first solo exhibition, which opened to great acclaim at Boussod et Valadon at the end of May. The present painting was executed during this visit to Mézy, and according to Charles Stuckey and William Scott, was the most ambitious work that Morisot made there in the spring of 1892 (exh. cat., op. cit., Washington, D.C., 1987, p. 160). She never again returned, however, to the Château du Mesnil, opting instead to rent it out. As she explained to a friend, "During my husband's last days, his mind was haunted by this château, so that his memory is present here, evoking all the sadness of his illness" (quoted in D. Rouart, op. cit., p. 169).
The months that Morisot spent at Mézy were enormously fruitful ones. Fifteen of the nineteen canvases that the artist is known to have painted in 1890 and sixteen of her twenty-four paintings from 1891 date to her two summers at the Maison Blotière. After Eugène's death in 1892, she threw herself into her work, producing no fewer than ten oils, plus a group of watercolors and pastels, during her brief springtime stay at the Château du Mesnil. Although she depicted the occasional landscape at Mézy, she most often chose to paint idyllic visions of rural life, featuring her daughter Julie, her niece Jeannie Gobillard, and children from the village (in particular, a young model named Gabrielle Dufour). The girls are shown in the lush gardens surrounding the Maison Blotière or the Château du Mesnil, eating an apple, hanging a bird cage, playing the flute, feeding a goat, playing in a stream, or--in one of the most important projects from Morisot's late years--picking cherries (Rouart, Clairet, and Montalant, nos. 279-281; fig. 1). The present painting depicts two young redheaded sisters from Mézy, Jeanne and Edma Bodeau, posed with their pet cat on a windowsill in the garden of the Château du Mesnil. Jeanne (on the right) appears as well in Fillette au Mesnil (Rouart, Clairet, and Montalant, no. 301; fig. 2), while Edma modeled for an oil sketch of a young girl seated in the grass (Rouart, Clairet, and Montalant, no. 303). As Morisot wrote to her sister in 1891, "I have pretty models--local children; but all this cannot be described. I have projects, many projects" (quoted in ibid., p. 184).
Drawing had become increasingly important to Morisot in the late 1880s, and by the time that she worked at Mézy, she was regularly using pastel, watercolor, charcoal, red chalk, and colored pencil to make preparatory studies for her oil paintings. As a result of her new working methods, the contours of her figures became smoother and her forms weightier, in contrast to the loose, broken handling of her earlier paintings. In the present canvas, for instance, the brushwork in the background follows the outline of the two figures like a halo, especially around their heads and shoulders; the sill and window pane impose a gentle architectonic structure on the painting, which contrasts with the lush profusion of the foliage at the upper left. Kathleen Adler and Tamar Garb have written, "In 1891 Morisot's close friend Stéphane Mallarmé said in an interview: 'I think... that there should be only allusion. The contemplation of objects, the image emanating from the dreams which the objects excite, this is poetry... To suggest, that is the dream.' Morisot's later work has much in common with this ideal of suggestiveness. The sketchiness of handling which had characterized her painting since the early 1870s broadened into sweeping painterly brushmarks, and the debate about the sketch versus the finished painting, so important in the Impressionist years, was superseded by a concern with the evocation of mood and atmosphere" (Berthe Morisot, New York, 1987, p. 77).
Morisot's work from Mézy also reflects the artist's ongoing dialogue with Renoir, who had been one of her most trusted friends and ardent supporters since at least 1885, when Julie recorded in her diary, "M. Mallarmé and M. Renoir were the closest friends, the Thursday regulars" (quoted in B.E. White, Renoir, His Life, Art and Letters, New York, 1984, p. 192). Renoir painted Julie's portrait in 1887 (Daulte, no. 515; Dauberville, no. 1232; Musée d'Orsay, Paris) and a powerful double portrait of Morisot and her daughter in 1894 (Dauberville, no. 997; fig. 3). When Morisot died in 1895, her will named Renoir as one of Julie's two guardians, along with Mallarmé. Renoir stayed with Morisot and her family at Mézy at least once in 1890 and several times the following summer; in a letter dated August 1891, following one of these visits, he advised her, "Above all, finish the canvas with the cherry trees" (quoted in ibid., p. 192). During these years, Renoir--like Morisot--painted several canvases that depict young bourgeois girls seated in a garden, picking flowers, and otherwise enjoying the pleasures of the countryside. At least one of these paintings was made at Mézy using Julie Manet as a model (Dauberville, no. 987), while other examples may have been worked up in Renoir's studio back in Paris (Daulte, nos. 609-610; Dauberville, nos. 977-978; fig. 4). As in Morisot's work from Mézy, the figures in Renoir's paintings are woven into their surroundings by the repetition of similar colors throughout the landscape. John House has written, "The whole picture--sunlit landscape, young girls, and flowers-- presents the viewer with a vision of harmony and integration" (Renoir, exh. cat., Hayward Gallery, London, 1985, p. 257).
The present painting was included in a vast memorial retrospective of Morisot's work that took place at the Galerie Durand-Ruel in March 1896, a year after the artist's death. The exhibition was organized by Morisot's Impressionist colleagues Renoir, Monet, and Degas, along with the poet Mallarmé, who wrote the preface to the catalogue. Although the works in the exhibition were drawn primarily from Julie Manet's legacy, the catalogue named no fewer than twenty-six other lenders; it thus stood as a testament to the public success that Morisot had enjoyed over the course of her career, as well as the private vision that informed her work. In a review of the exhibition in the April edition of Le Mercure de France, Camille Mauclair wrote, "What the public will retain of [Morisot] is in her paintings: the lively colors, the very sure yet very free composition, the ever-varied aspects of her figures and landscapes, the airy watercolors. These characterized her painting all along, through both hard times and times of triumph and recognition... and allow her to figure brilliantly in modern art, side by side with Manet, Renoir and Degas" (quoted in Y. Rouart, A. Clairet, and D. Montalant, op. cit., p. 104).
(fig. 1) Berthe Morisot, Le Cerisier, 1891-1892. Musée Marmottan, Paris.
Barcode: 29176113
(fig. 2) Berthe Morisot, Fillette au Mesnil, 1892. Sold, Christie's New York, 13 November 1996, lot 30.
Barcode: LOT_030.TIF
(fig. 3) Pierre-Auguste Renoir, Berthe Morisot et sa fille Julie Manet, 1894. Sold, Christie's New York, 8 May 2000, lot 27.
Barcode: 7576027
(fig. 4) Pierre-Auguste Renoir, Jeunes femmes cueillant des fleurs, circa 1890. Museum of Fine Arts, Boston.
Barcode: 29176106 |
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151526 |
|
|
|
|
Lot Essay
In 1881, the art critic Gustave Geffroy proclaimed that ‘no-one represents Impressionism with more refined talent or with more authority than [Berthe] Morisot’ (quoted in The New Painting: Impressionism 1874-1886, exh. cat., The Fine Arts Museums of San Francisco, 1986, p. 366). One of the great pioneers of Impressionism, Morisot was acclaimed by her contemporaries for her innovative painterly technique, filled with a vibrant energy and spontaneity that pushed the very boundaries of representation to new extremes. Towards the middle of the 1880s, however, she began to explore a new way of working – prior to setting her brush to canvas, Morisot would diligently create a series of carefully constructed, vividly worked preparatory studies across a variety of media, from sketches in charcoal and coloured pencil, to delicate tonal studies in watercolour and pastel. Each piece fed into the next, revealing the development of Morisot’s thought-process as she worked on her compositions, clarifying and adjusting the forms of her sitters, or refocusing her attention on a specific detail within the scene as she worked. Together, these elegant studies showcase the careful precision and planning that lay behind each of her seemingly ‘spontaneous’ paintings, their level of detail and finesse a testament to Morisot’s extraordinary artistic talents.
Created during the opening months of 1888, Fillette au volant is one of a pair of pastels from the series of studies associated with Morisot’s painting Le volant (Bataille & Wildenstein, no. 221; Private collection). During the long, cold winter of 1887-1888, Morisot had begun working with two new models – a young woman called Jeanne-Marie, and a girl named Jeanne Bonnet, reportedly a friend of the artist’s daughter Julie who, with her rosy cheeks, soft features and long hair, bore a strong resemblance to Julie before she had cut her own locks short. Jeanne featured in a number of Morisot's compositions through the spring, posed in various situations – seated beside a birdcage in Fillette à la Perruche (Bataille & Wildenstein, no. 220; Private collection), or reading peacefully in a conservatory in La Lecture (Bataille & Wildenstein, no. 219; Private collection) – before a bout of illness forced Morisot to abandon her work for several months while she recovered.
In Fillette au volant, young Jeanne appears outdoors, clutching a small racquet in one hand and a feathered shuttlecock in the other, her soft pink dress contrasting against the vivid greens of the lush gardens of Morisot's home. Looking directly out at the painter, her pose appears unstudied and natural, creating the impression that this is a fleeting moment captured swiftly by Morisot before her subject runs off and launches into a spirited game of jeu de volant, a sport similar to modern-day badminton. As the eye moves across the pastel composition, Morisot’s intentions for the study become evident – while the figure of Jeanne is swiftly outlined in just a few brief, bold strokes of pastel, the surrounding gardens and the dancing reflections in the surface of the pond are captured with a delicacy and attention to detail that suggest the artist was attempting to work out the particulars of the scene’s setting and Jeanne’s place within the garden. Small points of soft peach and rose pink flowers appear amid the foliage, echoing the tones of Jeanne’s dress, while the interplay of green and blue hues intensify around her figure, fully grounding the young girl within the outdoor space.
Using strong, dashing strokes of colour that dance and zig-zag across the page, Morisot showcases her supreme confidence as a pastellist during this period of her career. Initially a fashionable material favoured for portraits in the seventeenth and eighteenth centuries, the pastel medium experienced a great resurgence in popularity during the mid-nineteenth century, as innovations in synthetic dyes and the production process led to a sharp increase in the range of available colours and their intensity. As a result, a younger generation of artists began to experiment with pastels once again, drawn to their rich chromatic variations and highly saturated tones. While Morisot had originally worked with pastels in the mid-1860s, from 1885 onwards the frequency and number of her works in the soft, malleable material increased dramatically, providing her with an essential outlet in which to study colour, drawing and form simultaneously.
At the same time, Fillette au volant also reflects Morisot’s personal interest in the eighteenth-century art movement known as Rococo, which was experiencing a similar revival among French audiences during these years. She was not alone among the Impressionists in admiring the sensual elegance of works by artists such as François Boucher, Jean-Etienne Liotard, Antoine Watteau and Jean-Honoré Fragonard, which she studied at the Louvre and in a series of important private collections across Paris. In Fillette au volant and its associated works, the young girl playing with a shuttlecock and badminton racquet appears to directly recall Jean Baptiste Siméon Chardin’s composition Une petite fille jouant au volant from 1741.
In the present work, Morisot has updated the composition for a contemporary audience, focusing her attention on a modern girl in casual clothing as she plays outdoors, her charming naturalism and sense of freedom a sharp contrast to the formality of Chardin’s painting. In this way, Fillette au volant offers a captivating insight into the carefree days of childhood, a subject at the very heart of Morisot’s practice. Alongside her intimate portraits of female sitters and interior scenes revealing the domestic world of bourgeois women in Paris, Morisot’s depictions of children define her unique Impressionist vision. |
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151527 |
|
|
|
|
В журнале New Yorker опубликована статья про иноагента режиссёра Андрея Звягинцева.
Лебедева, например, рассказала, как они снимали сцену в кафе; по сюжету, бизнесмен Глеб, муж ее героини Галины, вызывается отвезти ее, поскольку подозревает, что жена едет встречаться с любовником, а не просто пить кофе. По словам актрисы, Звягинцев заранее знал, каким должно быть дерево у кафе, посетители, прохожие, даже чашки. В тот день она почувствовала, что, несмотря на главную роль, сама «не важнее для кадра, чем это дерево». «Все это нужно, чтобы создать единое целое», — говорит Лебедева.
Судя по статье Яффы, Звягинцев так же внимателен к деталям и за пределами съемочной площадки: однажды они договорились встретиться в ресторане, и режиссер подробно инструктировал журналиста, какой столик нужно занять и почему. |
У нас "Минотавр" показывают один раз во второй половине ноября в кинотеатре в пригороде Детройта и дважды в декабре в маленьком кинозале Детройтского музея искусств. Если первый раз понравится, поеду во и второй, я теперь хорошие вещи по два раза смотрю. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151538 |
|
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151573 |
|
|
|
|
| У нас тут дождик моросит и полный Абдуль в сенаторах. Просится нечто такое (первая песня). Обратите внимания на описание состояния лирического героя: оно дано и в статике, и в динамике. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151575 |
|
|
|
|
jenya: | Покойный Горчев говаривал: вот Быков умеет подписывать книги: «Любимому Горчеву от любящего Быкова с любовью». А я, говорит, так не умею... |
|
Это я у иноагента Лекманова вычитал про иноагента Быкова от Д. Горчева, который наверняка тоже был бы иноагент (с эволюцией взглядов как у Чича), да не дожил, умер в 2010 году. И вспомнил я, что Горчев пописывал в живом журнале, начал читать. Как пишет, а. Талантливый был мужик, не хватает такого. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151576 |
|
|
|
|
Это от января 2010, умер он в марте.
Про смерть я задумался однажды при очень неподходящих обстоятельствах.
Было мне лет девять и проводил я летние каникулы у тётки в деревне. И вот как-то вечером я сидел и читал книжку Тура Хейердала, не то Аку-Аку, не то Кон-Тики, а тётка сидела на койке напротив и стригла ногти на ногах.
Я оторвался на минуту от книжки и неожиданно подумал: "А ведь она когда-нибудь умрёт" (тётке сейчас, кстати, сильно за девяносто и она по сей день жива, чего и далее ей желаю). Нет, я конечно, знал и раньше, что люди умирают, но знал как-то теоретически. Ну, помирают где-то там, а может и не помирают. Взрослые эти вообще чего только не напридумают.
А тут вдруг я понял, что это правда: вот сидит, допустим, тётка, сидит - и вдруг хлоп!, и померла.
Мысль меня эта почему-то так поразила, что я дня два ходил такой потрясённый, что у меня даже разболелся зуб. И болел он целую неделю непрерывно. Мне время от времени засовывали в рот таблетку анальгина и тогда зуб болел слабее, но боль всё равно никуда не уходила, а просто пряталась за соседним зубом и я уже не мог ничего разобрать - где боль, а где смерть.
А ещё некоторые говорят, что будто бы детство - счастливая пора. Память у них хуёвая, потому что.
А потом я однажды проснулся днём: а зуб не болит! То есть вообще нигде не болит. Умер наверное.
Я шатаясь выполз в огуречник, выдернул морковку, вытер об штаны и съел. Потом съел очень твёрдое и кислое яблоко - нет, всё равно ничего не болит.
И солнце эдак светит, как светило потом всего ещё в один счастливый день, когда я уволился с должности школьного учителя. И какая, скажите, смерть, когда такое солнце?
Я лёг на траву под яблоню и впервые в жизни увидел богомола. Был он смешной, зелёный и было совершенно непонятно, почему это существо не разваливается и на чём вообще эти спички держатся.
Богомол посмотрел на меня мрачно, тяжело вздохнул и убрёл куда-то: видимо размножаться. |
|
|
|
| номер сообщения: 8-121-151577 |
|
|
|
|
jenya: jenya: | Покойный Горчев говаривал: вот Быков умеет подписывать книги: «Любимому Горчеву от любящего Быкова с любовью». А я, говорит, так не умею... |
|
Это я у иноагента Лекманова вычитал про иноагента Быкова от Д. Горчева, который наверняка тоже был бы иноагент (с эволюцией взглядов как у Чича), да не дожил, умер в 2010 году. И вспомнил я, что Горчев пописывал в живом журнале, начал читать. Как пишет, а. Талантливый был мужик, не хватает такого. |
Какая это мерзость записывать покойников под свой флаг. Вне зависимости под какой. С Прилепиным у него отличные отношения были например. Но если бы последний его после смерти, записал в ополченцы было бы очень некрасиво. Горчев у меня один из любимых писателей, напомню последние годы жизни он в основном обитал в деревне в Псковской области. От тусовочки "людей со светлыми лицами" был бесконечно далек. Сейчас бы по отношению к происходящему был бы в районе Гришковца на мой взгляд. Но я могу быть абсолютно неправ. Он был живой человек со своими взглядами. Но вот эта уверенная "мобилизация" в иноагенты или патриоты отвратительна. |
|
|
| номер сообщения: 8-121-151587 |
|
|
| |
|
|
|
|
|
|
|
| Copyright chesspro.ru 2004-2026 гг. |
|
|
|
